Учебные материалы


Лоис МакМастер Буджолд — Проклятие Шалиона (Lois McMaster Bujold — the curse of chalion) - страница 6



Карта сайта vancouveroneness.com

5

Ужин был щедрым и вкусным. Ди Паллиар, который никогда не был неуклюж за столом — и манеры имел прекрасные, и беседу умел поддержать, — завладел вниманием всех, от лорда Тейдеса и леди Исель до последнего пажа, столь увлекательные истории слетали с его уст. Несмотря на вино, голова его оставалась ясной, и из него сыпались только забавные истории, героем которых в основном был он сам. Во время рассказа о том, как он последовал за Кэсерилом в ночную вылазку против рокнарских саперов и как они вдвоем на месяц отбили у врага охоту к активным действиям, слушатели только переводили расширенные глаза с Кэсерила на Палли и обратно. Им явно нелегко было представить себе скромного, никогда не повышающего голос секретаря принцессы грязным, окровавленным и ползающим по камням с кинжалом в руке и со злобным оскалом. Кэсерилу было неуютно под этими взглядами. Ему хотелось стать невидимкой. Дважды Палли пытался вовлечь его в беседу, и дважды он ловко ускользал, не желая ничего рассказывать. Палли, осознав бесплодность своих попыток, сдался. Трапеза текла неспешно и закончилась поздно. И наконец настал тот час, которого так ждал и страшился Кэсерил: когда все разошлись спать, Палли постучал в его дверь. Кэсерил впустил его и, придвинув скамейку к стене, бросил на нее подушки. Сам же устроился на кровати, которая, как и ее хозяин, при этом тихонько застонала. Палли сел, уставился на Кэсерила в неярком свете свечей. Затем начал с отличавшей его прямотой: — Ошибка, Кэс? Ты хорошо подумал об этом? Кэсерил вздохнул. — У меня было девятнадцать месяцев на размышления, Палли. Я рассмотрел каждую возможность, даже самую ничтожную. Я думал об этом, пока меня не начало тошнить. Палли спросил в лоб: — Ты считаешь, что рокнарцы решили отомстить тебе, спрятав от нас и сообщив, что ты мертв?. — Я так думал поначалу. “Если не принимать во внимание, что я видел список”. — Или кто-то преднамеренно вычеркнул тебя из списка? — настаивал Палли. Список был написан рукой Мартоу ди Джиронала. — Это был мой окончательный вывод. Палли выдохнул: — Низкий, грязный предатель! После всего, что мы перенесли... черт побери, Кэс! Когда я прибуду ко двору, я расскажу об этом ди Джироналу. Он самый могущественный лорд Шалиона, боги свидетели. Вместе, уверен, мы доберемся до задницы этого... — Нет! — Кэсерил в ужасе подскочил на подушках. — Не надо, Палли! Даже не заикайся ди Джироналу, что я существую! Не обсуждай это, не упоминай обо мне — если мир считает, что я мертв, так даже лучше. Если бы я знал, что все обстоит именно так, я бы остался в Ибре. Просто... забудь об этом. Палли пристально посмотрел в глаза другу. — Но... Валенду вряд ли можно назвать краем света. Все равно люди узнают, что ты жив. — Это спокойное мирное место. Я никому здесь не мешаю. Многие в Готоргете были столь же смелы, как Палли, многие были куда сильнее, но любимым лейтенантом Кэсерила он стал из-за своего ума. Этому уму достаточно было получить единственную ниточку, чтобы начать быстро разматывать весь клубок. Глаза Палли сузились, поблескивая в отсвете пламени свечи. — Ди Джиронал? Сам? Пятеро богов, чем же ты ему так насолил. Кэсерил поерзал, устраиваясь поудобнее. — Думаю, это не личное. Полагаю, это была лишь маленькая... услуга кому-то. Маленькая незначительная услуга. — Тогда правду знают еще двое. О боги, Кэс! Кто же этот второй? Палли будет раскапывать и разнюхивать — теперь Кэсерилу его не остановить, что ни делай. Он не бросит работу ума на полпути и уже начал собирать головоломку. — Кто мог тебя так ненавидеть? Ты всегда был самым дружелюбным и мирным человеком. Ты даже отказывался от дуэлей, а побежденным врагам никогда не предлагал унизительных для них условий и — демоны Бастарда! — даже в шутку не заключил ни единого пари! Маленькая незначительная услуга! Что могло руководить человеком, чтобы так жестоко поступить с тобой? Кэсерил потер лоб. Голова начала болеть, но вовсе не от выпитого вина. — Страх. Так я думаю. Палли удивленно скривил рот. — И если станет известно, что и ты кое-что знаешь, они будут бояться тебя тоже. Я совсем не хочу, чтобы это коснулось тебя, Палли. Я хочу, чтобы ты оставался в стороне. — Если это действительно столь сильный страх — я бы даже сказал, ужас, — то один тот факт, что мы встречались и разговаривали, уже делает меня в их глазах подозрительным. Их страх плюс мое невежество — о боже, Кэс! Не посылай меня в бой с завязанными глазами! — Я больше никого не хочу посылать в бой! — ярость и решительность, прозвучавшие в голосе Кэсерила, удивили даже его самого. Глаза Палли расширились. Однако Кэсерилу внезапно пришло в голову использовать неуемное любопытство Палли против него самого. — Если я расскажу тебе, что и откуда я знаю, ты дашь мне слово — твое слово! — что оставишь это и не будешь пытаться ничего разузнать и ни словом не упомянешь ни о том, что я тебе расскажу, ни обо мне? Ни намека, ни рискованных игр?.. — В общем, вести себя тише воды ниже травы, как это делаешь ты? — сухо спросил Палли. Кэсерил хмыкнул — то ли весело, то ли печально. — Именно так. Палли оперся спиной о стену и в раздумье ущипнул себя за губу. — Торгаш, — наконец ласково произнес он, — заставляешь меня купить кота в мешке и даже не даешь взглянуть на него. Вдруг там вовсе и не кот? — Мр-р-р. — Я просто хочу совершить равноценный обмен... о проклятье, ладно, ладно! Я всегда знал, что ты не бросишь нас на неизведанную территорию и не направишь в заведомую засаду. Я поверю твоим суждениям, а ты — в мою рассудительность и осторожность. Таким будет мое слово. Очень, очень умелый контрудар. Кэсерил не мог не восхититься им. Он вздохнул. — Что ж, хорошо. Какое-то время он сидел молча, словно собираясь с мыслями и не зная, с чего начать. Этот рассказ никогда еще не звучал вслух, хотя мысленно был повторен столько раз, что слова должны были бы слетать с уст без запинки. — История достаточно короткая. Впервые я встретил Дондо ди Джиронала четыре, нет, теперь уже пять лет назад. Я тогда на стороне Гуариды участвовал в маленькой приграничной кампании против безумного рокнарского принца Олуса — помнишь, он еще имел привычку закапывать своих противников по пояс в экскременты и сжигать живьем? Через год после тех событий его убили собственные охранники. — О да. Я слышал о нем. Говорят, его засунули в дерьмо вниз головой. — Есть несколько версий его кончины. Но в то время он еще правил. Лорд Гуариды загнал его войска — кучку разбойников — в холмы у самой границы, им некуда было деваться. Лорда Дондо и меня послали как парламентариев доставить Олусу ультиматум и обговорить контрибуции и условия освобождения пленных. Дела на переговорах пошли... плохо. И Олус решил, что доставить его ответ лордам Шалиона может и один посыльный. Он поставил нас с Дондо друг перед другом в своей палатке, окружив дюжими солдатами с мечами. Нам был предоставлен выбор: либо снести мечом голову своему товарищу и доставить ее вместе с ответом принца в лагерь лорда Гуариды, либо, если мы откажемся от боя между собой, остаться обоим без голов, каковые катапультируют затем в сторону наших позиций. Палли открыл рот, но все, что он мог сказать, было: — А-ах. Кэсерил перевел дух. — Выбор первому предоставили мне. Я отказался от меча. Тогда Олус прошептал мне своим странным вкрадчивым голосом: “Вы не выиграете эту игру, лорд Кэсерил”. Я ответил: “Знаю, принц. Но я могу сделать так, что вы ее проиграете”. Он немного помолчал, затем рассмеялся. И повернулся к Дондо, который уже был зеленым, как покойник... Палли нахмурился, но не прервал рассказ, а жестом попросил Кэсерила продолжать. — Один из солдат ударом под колени сбил меня с ног, схватил за волосы, и голова моя оказалась на скамейке. Дондо нанес удар. — По руке того солдата? — уточнил Палли. Кэсерил заколебался. — Нет, — наконец вымолвил он, — но Олус в последний момент подставил свой меч. Меч Дондо ударился о лезвие и соскользнул, — у Кэсерила до сих пор стоял в ушах скрежет металла о металл. — Я отделался здоровенным черным синяком на шее. Он не сходил примерно месяц. Два солдата отобрали у Дондо меч, а потом нас посадили на коней и отправили в лагерь Гуариды. Когда мне привязали руки к седлу, подошел Олус и прошипел: “Теперь увидим, кто проиграет”. Возвращались мы молча. Когда показались наши позиции, Дондо впервые обернулся ко мне и сказал: “Если ты кому-нибудь расскажешь об этом — я убью тебя”. На что я ответил: “Не беспокойтесь, лорд Дондо, за столом я рассказываю только забавные истории”. Лучше бы я промолчал. Хотя... может, и это не помогло бы. — Он обязан тебе жизнью! Кэсерил покачал головой и отвел взгляд. — Я видел его душу нагой, корчащейся от страха. Сомневаюсь, что он когда-нибудь простит мне это. В общем, я молчал, и он тоже. Я думал, что все уже закончилось. Но потом был Готоргет, а потом... потом то, что было после Готоргета. Теперь я проклят дважды. Если Дондо узнает, что я жив и прекрасно понимаю, почему оказался рабом на галере, — как ты думаешь, сколько будет стоить моя жизнь? Но если я ничего не скажу, ничего не сделаю такого, что бы напомнило ему... может, он забыл обо мне? Я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое в этом мирном тихом месте. У него же наверняка и без меня врагов хватает, — Кэсерил снова перевел взгляд на Палли и напряженно произнес: — Даже не упоминай обо мне в присутствии Джироналов. Никогда. Ты не слышал этой истории. Ты со мной едва знаком. Если ты хоть немного любишь меня, Палли, оставь все как есть. Губы Палли сжались. Кэсерил надеялся, что он не забудет о клятве. — Как скажешь, конечно, но... проклятье! Проклятье! — он долго смотрел на Кэсерила в полумраке комнаты, словно пытаясь прочитать что-то по его лицу. — Это не только из-за этой жуткой бороды. Ты действительно изменился. — Я? Ну да. — Как... — Палли отвел глаза, потом снова взглянул на Кэсерила, — насколько все было ужасно? На самом деле? Там, на галерах? Кэсерил пожал плечами. — Мне повезло. Я выжил. Многие — нет. — Рассказывают массу страшных историй. Говорят, над рабами издеваются, что их всячески... унижают... Кэсерил почесал свою обруганную Палли бороду. — Истории недалеки от истины, но рассказчики порой преувеличивают — исключения выдают за правило. Лучшие капитаны обращались с нами как хороший фермер со своей скотиной, даже заботились немного. Еда, питье... гм... упражнения на свежем воздухе, более-менее приличные условия и даже чистота, чтобы избежать эпидемий. Неразумное избиение выводит человека из строя, он не может грести, как ты понимаешь. Бывало, конечно, и такое, но физическое... гм... насаждение дисциплины практиковали в основном на берегу, в порту. В море достаточно моря. — Не понял. Кэсерил поднял бровь. — Зачем портить шкуру, когда можно сломать бунтовской дух, просто выбросив человека за борт, где его трепыхающиеся конечности станут чудесной приманкой для хищных рыб? Рокнарцам нужно было только чуток подождать, и мы бросались вплавь за кораблем, плача и умоляя, чтобы нас вернули в рабство, к веслам. — Ты всегда был хорошим пловцом. Это, должно быть, очень помогало тебе? — в голосе Палли опять зазвучала надежда. — Боюсь, наоборот. Те, кто камнем шли ко дну, уходили милосердно быстро. Подумай об этом, Палли. Я думал, — он вспоминал это до сих пор, вскакивая в постели, когда в кошмарном сне вода смыкалась над его головой. Или еще хуже... когда он оставался на плаву. Был случай — однажды надсмотрщик развлекался, наказывая купанием одного беднягу ибранца, и тут внезапно налетел ветер. Капитан поспешил в порт, чтобы успеть до шторма. Он отказался сделать круг и подобрать раба, а надсмотрщика за небрежность наказал тем, что вычел стоимость гребца из его жалования. Надсмотрщик долго еще ходил с кислой рожей. Палли с минуту молчал, округлив глаза, потом выдохнул: — Ох. Именно, “ох”. — Когда я только попал на судно, меня часто били, из-за моей гордости и моего языка — тогда я еще считал себя лордом Шалиона. Позже меня... избавили от иллюзий. — Но... тебе ведь не пришлось... я имею в виду... они не использовали тебя... не унижали, как... ну... Было слишком темно, чтобы разглядеть краску на щеках Палли, но Кэсерил понял, что его беспокоит и о чем он столь сбивчиво пытается спросить — не насиловали ли Кэсерила. Кэсерил мягко улыбнулся. — Боюсь, ты путаешь рокнарцев с дартаканцами. Эти легенды представляют собой чьи-то домыслы. Рокнарский еретический культ Четырехбожия полагает преступными необычные виды любви, которыми управляет Бастард. Рокнарские теологи считают Бастарда демоном, как его отец, а не богом, как его святая мать, и объявляют нас всех дьяволопоклонниками. Это глубокое оскорбление как для леди Лета, так и для бедного Бастарда — разве он просил о своем рождении? Рокнарцы пытают и вешают обвиняемых в содомии, а лучшие рокнарские капитаны никогда ни нанимают таких людей в команду и не терпят рабов с подобными наклонностями. — А-а... — Палли облегченно вздохнул. Но он не был бы собой, если бы не додумался спросить: — А худшие капитаны? — Эти могут все. Со мной такого не случилось — вероятно, я был слишком костляв. Жертвами становились молодые рабы, почти мальчики... и мы обычно знали об этом. Старались быть помягче с ними, когда они возвращались на свои скамьи. Некоторые из них плакали. Некоторые учились пользоваться своим положением ради поблажек... кое-кто из нас делился с ними едой. Этим беднягам всегда угрожала опасность, поскольку капитан мог избавиться от них в любой момент — как от свидетелей своего греха. — У меня волосы встают дыбом. Я думал, что знаю все об этом мире, но... Ты, по крайней мере, избежал худшего. — Не знаю, что хуже, — задумчиво проговорил Кэсерил. — Однажды со мной позабавились так чудовищно, что рядом со мной те мальчики могли бы показаться счастливчиками. И никто из рокнарцев при этом не рисковал быть повешенным за содеянное, — Кэсерил никогда еще не рассказывал об этом — ни добрым служителям храмового приюта и, уж конечно, никому из окружения провинкары. Подобную историю он просто не мог поведать до сих пор ни одному человеку. Он почти нетерпеливо продолжил: — Мой корсар совершил ошибку, напав на браджарское торговое судно, — сопровождавшие его галеры он заметил слишком поздно. Когда мы начали отходить, я потерял сознание от жары и выронил весло. И чтобы от меня была хоть какая-то польза, надсмотрщик вытащил меня из оков, раздел и, привязав запястья к щиколоткам, вывесил голого за кормой. Так он насмехался над нашими преследователями. В корму и в перекладину, на которой я болтался, вонзались стрелы браджарских лучников. Уж не знаю, браджарцы ли плохо целились или это была милость богов, но я не закончил жизнь со стрелами в заднице. Может, преследователи думали, что я — рокнарец, который решил поиздеваться над ними, а может, хотели положить конец моим унижениям. Заметив расширившиеся глаза Палли, Кэсерил опустил самые жуткие и гротескные подробности. — Ты знаешь, что в последние месяцы осады Готоргета мы жили в постоянном ужасе, пока не привыкли к нему, как и к той вечной боли в животе, которую мы научились не замечать, но которая от этого никуда не девалась. Палли молча кивнул. Кэсерил продолжил: — Но тогда я понял кое-что... странное. Я даже не знаю, как объяснить... У него до сих пор не было случая выразить словами то, что он испытал. — Я понял, что есть нечто за пределами страха. Когда тело, душа и рассудок уже не в состоянии выдерживать больше этот страх — мир, время... все меняется. Сердце бьется все медленнее, тело перестает потеть... словно впадаешь в какой-то священный транс. Когда меня подвешивали, у меня от страха и стыда текли слезы — столь сильным было отвращение к происходящему. Когда же браджарцы в конце концов повернули назад, и надсмотрщик снял меня, обожженного солнцем до волдырей, и швырнул на палубу, я... смеялся. Я хохотал так, что рокнарцы решили, будто я спятил. Весь мир стал... другим, совсем новым. Конечно, “весь мир” был длиной в несколько дюжин шагов и сделан из дерева, да еще и раскачивался на воде... а время этого мира отмерялась боем склянок... И я рассчитывал теперь вперед на часы своей жизни, как иные рассчитывают на годы, причем загадывал не больше, чем на час. Все люди стали добры и прекрасны — каждый по-своему, — и рокнарцы, и рабы, с благородной или мужицкой кровью в жилах... все равно. И я был другом им всем и улыбался. Я больше не боялся. Правда, старался все-таки не терять больше сознания за веслом. Голос Кэсерила зазвучал тише, задумчивее. — С тех пор, когда в мое сердце приходил страх, я только приветствовал его — это убеждало меня, что я не сумасшедший. Или, по крайней мере, иду на поправку. Страх — мой друг, — он поднял глаза и улыбнулся короткой, извиняющейся улыбкой. Палли сидел прямой, напряженный, с застывшей, как гримаса на лице, улыбкой. Темные глаза его округлились и стали похожи на плошки. Кэсерил громко рассмеялся. — О пятеро богов, Палли, прости меня. Я не хотел нагрузить тебя, словно осла, тюками своих исповедей с тем, чтобы ты унес их от меня подальше, — а может, потому он все и рассказал, что Палли завтра в любом случае покинет замок. — Это было бы слишком тяжким бременем. Прости меня. Палли отмахнулся от извинений, словно отгоняя назойливую муху. Шевельнул губами, сглотнул и только после этого смог выговорить: — А ты уверен, что это был не солнечный удар? Кэсерил хохотнул: — О конечно, и солнечный удар у меня тоже был. Но если он не убивает сразу, то исцеляешься через пару дней. А это длилось... не один месяц. Вплоть до последнего случая с тем ибранским мальчиком, над которым рокнарцы собрались поиздеваться, что закончилось для Кэсерила жестокой поркой. — Мы, рабы... — Хватит! — крикнул Палли, запустив пальцы в волосы. — Что “хватит”? — озадаченно переспросил Кэсерил. — Хватит говорить — мы, рабы! Ты — лорд Шалиона! Кэсерил скривил губы в странной улыбке. Затем мягко произнес: — Мы, на веслах, — лорды? Потные, мочащиеся под себя, изрыгающие проклятия и рычащие господа? Нет, Палли. На галерах мы были не лордами и простолюдинами. Мы были даже не людьми, скорее животными, и кто лучше — определялось не рождением или кровью. Я знал человека величайшей души — то был обыкновенный дубильщик, и встреть я его, я расцеловал бы его сапоги, радуясь, что он еще жив. Мы — рабы, мы — лорды, мы — дураки, мы — мужчины и женщины, мы — смертные... это одно и то же, Палли. Все равны для меня теперь. Ведь все мы — игрушки в руках богов. Палли после долгого молчания резко сменил тему разговора, перейдя к обсуждению походных проблем эскорта из военного ордена Дочери. Кэсерил с удивлением обнаружил себя дающим привычные советы по лечению потертостей на конских шкурах и болячек на копытах. Вскоре Палли удалился — или сбежал — к себе. Кэсерил остался наедине со своей болью и воспоминаниями и улегся в постель. Несмотря на выпитое вино, сон не шел. Страх мог быть его другом — он не обманывал Палли, чтобы успокоить того, — но братья Джиронал уж точно не были ему друзьями. “Рокнарцы сообщили, что ты умер от лихорадки”, — ложь вопиющая, но умная, и теперь ее уже не проверить. Здесь, в тихой Валенде, он защищен. В безопасности. Он надеялся, что предостережения его помогут Палли сохранять осторожность при кардегосском дворе и не вступать в старую, поросшую мхом трясину. Кэсерил сел в постели и прочел молитву леди Весны — за Палли. Помолился и остальным богам. А потом — и Бастарду, за избавление на сегодняшнюю ночь от всего, связанного с морем. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 31


edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная