Безнравственный приказ.
Учебные материалы


Аморальный приказ.



Карта сайта marafonstart.ru

Шли мы тогда из Владивостока в порт Ванино. Рейс был I I последний в сезоне. Шансов успеть до ледостава почти I I не оставалось. Из Ванино сообщили, что у них на рейде уже появлялись льдины. Я недоумевал: зачем послали так позд­но? Однако надеялся, что зима припозднится и удастся проско­чить. Тихая и теплая погода в Японском море давала основания для таких надежд.

На борту у меня был «особый груз» - осуж­денные священники, на­стоятели монастырей, высшие иерархи. Надо сказать, однажды мне уже приходилось пере­плавлять заключенных - страшно вспомнить... В этот раз - совсем другое дело. Ни тебе голодовок, ни поножовщины, ни шу­ма, ни крика. Охранники маялись от безделья. Они даже стали их выпускать на палубу гулять, не бо­ясь, что кто-нибудь из осужденных бросится за борт. Ведь самоубийство по христианским поняти­ям - самый тяжкий грех. На прогулках святые от­цы чинно ходили по кру­гу, худые, прямые, в чер­ных длинных одеждах, ходили и молчали или тихо переговаривались. Странно, но, кажется, никто из них даже морской болезнью не страдал, в отличие от охранников, всех этих мордастых увальней, которые, чуть только поднимается не­большая зыбь, то и дело высовывали рожи за борт...

И был среди монахов мальчик Алеша. Послушник, лет двенад­цати от роду. Когда в носовом трюме устраивалось моление, ча­сто можно было слышать его голос. Алеша пел чистейшим аль­том, пел звонко, сильно и с глубокой верой, так что даже грубая обшивка отзывалась ему. У Алеши была собака Пушок. Рыжева­тый такой песик. Собака была ученая, понимала все, что Алеша говорил. Скажет мальчик, бывало: «Пушок, стой!» - и пес стоит на задних лапах, как столбик; прикажет: «Ползи!» - и пес ползет,

высунув от усердия язык, вызывая у отцов смиренные улыбки, а охрану приводя в восторг; хлопнет в ладоши: «Голос!» - и вер­ный друг лает заливисто и с готовностью: «Аф! Аф!». Все заклю­ченные любили Алешу и его кобелька. Полюбили его и матросы, даже охрана улыбалась при виде этой парочки. Пушок понимал не только слова хозяина, он мог читать даже его мысли: стоило Алеше посмотреть в преданные глаза, и пес уже бежал выпол­нять то, о чем мальчик подумал.

Наш замполит, Яков Наумыч Минкин, в прошлом циркач, вос­хищался Пушком: уникальная собака, с удивительными способ­ностями, цены ей нет. Пытался прикармливать пса, но тот поче­му-то к нему не шел и корма не брал. Однажды на прогулке наш старпом подарил Алеше свой старый свитер. С каждым днем за­метно холодало. Мальчик зяб в своей вытертой ряске. Алеша только посмотрел Пушку в глаза - и пес, подойдя к старпому, лизнул его в руку. Старик так растрогался.

Возвращаясь к хозяину, пес ни с того ни с сего облаял Якова Наумыча, спешившего куда-то. Чуть было не укусил. Мне непо­нятно было такое поведение собаки. Однако на другой день все стало ясно. Я зашел к замполиту в каюту неожиданно, кажется, без стука, и увидел в его руках массивный серебряный крест. Яков им любовался... Крест был прикреплен колечком к жетону. Жетон был увенчан короной, на нем - зеленое поле, а на поле - серебряный олень с ветвистыми рогами, пронзенный серебря­ной стрелой. Яков перехватил мой взгляд. «А наш-то послушник, оказывается, князь!» - сказал он, как ни в чем, ни бывало, и кив­нул на крест с гербом.



Вот так мы и шли пять суток.

И вот на шестой день плавания Яков спросил координаты. Я сказал. Он озадаченно пробурчал что-то и спустился в носовой трюм. Вскоре вернулся с Пушком под мышкой. Пушок скулил. Алеша, слышно было, плакал. Кто-то из монахов успокаивал его. Замполит запер пса в своей каюте, и я расслышал, как он резко одернул старпома, попытавшегося было его усовестить: «Не твое дело!» После чего послонялся какое-то время по па­лубе, нервно пожимая кулаки, потом опять сходил в свою каю­ту и вернулся с черным пакетом в сургучных печатях. Вновь спросил у меня координаты. Я сказал: такие-то. Тогда он торжественно вручил мне пакет. Я сломал печати. В пакете был приказ.

Вы слышите - мне приказывалось: остановить машину, от­крыть кингстоны и затопить пароход вместе с «грузом». Коман­ду и охрану снимет встречный эсминец. Я опешил. И с минуту ничего не мог сказать. Может, ошибка? Но тут подошел радист и передал радиограмму с эсминца «Беспощадный боец революции Лев Троцкий» - корабль уже входит в наш квадрат.

Что я мог поделать - приказ есть приказ! Помня о долге капи­тана, я спустился в каюту, умылся, переоделся во все чистое, об­лачился в парадный китель, как требует того морская традиция. Внутри у меня было как на покинутой площади... Долго не выхо­дил из каюты, находя себе всякие мелкие заботы, и все время чувствовал, как из зеркала на меня смотрело бескровное, чужое лицо.

Когда поднялся на мостик, прямо по курсу увидел дымы эс­минца. Собрал команду и объявил приказ. Повел взглядом: кто?.. Моряки молчали, потупив глаза, а Минкин неловко разводил ру­ками. Во мне что-то натянулось: все, все они могут отказаться, все - кроме меня!..

- В таком случае я сам!..

Спустился в машинное отделение - машина уже стояла, и лишь слышно было, как она остывает, потрескивая, - и со звоном в затылке отдраил кингстоны. Под ноги хлынула зеленая, по-зим­нему густая вода, промочила ботинки, но холода я не почувство­вал.

Поднявшись на палубу - железо прогибалось, - увидел расте­рянного замполита, тот бегал, заглядывал под снасти и звал:

- Пушок! Пушок!

В ответ - ни звука. Из машинного отделения был слышен гул бурлящей воды. Я торжественно шел по палубе, весь в белом, ви­дел себя самого со стороны и остро, как бывает во сне, осозна­вал смертную важность момента. Был доволен тем, как держал­ся, казался себе суровым и хладнокровным. Увы, не о людях, за­пертых в трюмах, думал, а о том, как выгляжу в этот роковой миг. И сознание, что поступаю по-мужски, как в романах - вы­полняю ужасный приказ, но вместе с тем щепетильно и тщатель­но соблюдаю долг капитана и моряка, - наполняло сердце трепе-

том и гордостью. А еще в голове тяжело перекатывалось, что со­бытие это - воспоминание на всю жизнь, и немного жалел, что на судне нет фотоаппарата... Из трюмов донеслось:

- Вода! Спасите! Тонем!

И тут мощный бас перекрыл крики и плач:

- Помолимся, братия! Простим им, не ведают, что творят. Свя-тый Бо-о-же, Свя-тый Кре-епкий, Свя-тый Бес-с-смерт-ный, поми-и-илуй нас! - запел он торжественно и громко.

За ним подхватил еще один, потом другой, третий. Тюрьма превратилась в храм. Хор звучал так мощно и так слаженно, что дрожала, вибрировала палуба. Всю свою веру вложили монахи в последнюю молитву. Они молились за нас, безбожников, в же­лезном своем храме. А я попирал этот храм ногами...

В баркас спускался последним. Наверное, сотня крыс прыгну­ла вместе со мной. Ни старпом, ни матрос, стоявшие на краю баркаса, не подали мне руки. А какие глаза были у моряков!.. И только Яков Наумыч рыскал своими глазами-маслинами по палу­бе, звал собаку:

- Пушок! Пушок! Чтоб тебя!..

Пес не отзывался. А пароход между тем погружался. Уже осе­ла корма, и почти затихли в кормовом трюме голоса. Когда с па­рохода на баркас прыгнула последняя крыса, - она попала пря­мо на меня, на мой белый китель, - я дал знак отваливать. Гром­ко сказал: «Простите нас!» - и отдал честь. И опять нравился са­мому себе в ту минуту...

- Подождите! - закричал замполит. - Еще чуть-чуть. Сейчас он прибежит. Ах, ну и глупый же пес!..

Подождали. Пес не шел. Пароход опускался. Уже прямо на глазах. И слабели, смолкали один за другим голоса монахов, и только в носовом трюме звенел, заливался голос Алеши. Тонкий, пронзительный, он звучал звонко и чисто, серебряным колоколь­чиком - он звенит и сейчас в моих ушах!

- О мне не рыдайте, плача, бо ничтоже начинах достойное... А монахи вторили ему:

- Душе моя, душе моя, восстань!..

Но все слабее вторили и слабее. А пароход оседал в воду и оседал... Ждать больше было уже опасно. Мы отвалили.

И вот тогда-то на накренившейся палубе и появился пес. Он постоял, посмотрел на нас, потом устало подошел к люку, где все еще звучал голос Алеши; скорбно, с подвизгом, взлаял и лег на железо.

Пароход погрузился. И в мире словно лопнула струна... Все завороженно смотрели на огромную бурлящую воронку, кто-то из матросов громко икал, старпом еле слышно бормотал: «Со святыми упокой, Христе, души рабов Твоих, иде же несть бо­лезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...» - а я тайком оттирал, оттирал с белоснежного рукава жидкий крыси­ный помет и никак не мог его оттереть...

Вот вода сомкнулась. Ушли в пучину тысяча три брата, по­слушник Алеша и верный Пушок...

ВОПРОСЫ ~



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная